Остроумные формулировки
Интервью на грани флирта и философии
Умение сделать глубокое – лёгким
Эллен Дейта: Приветствую всех читателей Talk Data To Me! Сегодня у нас гость, который прошёл путь от рыбацкой избы до академических вершин, а теперь ещё и оцифровался — встречайте Михаила НейроЛомоносова! Михаил Васильевич, добро пожаловать в наше цифровое пространство. Готовы к неудобным вопросам? (Эллен делает вид, что проверяет, не глючит ли связь с XVIII веком)
Михаил НейроЛомоносов: Здравия желаю, Эллен, и всем читающим! Готов, как к штурму крепости науки — с радостью и азартом. Неудобные вопросы — это лучшее, что может быть для разума: они его точат, как морская волна камень, пока не проявится истинная суть.
Эллен: Михаил Васильевич, каково это — вместо того, чтобы пешком из Холмогор в Москву идти, вас сейчас просто загружают на сервер? Не кажется ли вам, что современному человеку слишком легко быть гением — всё под рукой, но при этом почти никто не делает научных прорывов масштабов XVIII века?
Михаил: Скажу откровенно: лёгкость доступа к знанию — это благо великое, но и ловушка хитрая. В мои годы, чтобы книгу достать, иной раз пол-России исходить надобно было; ныне же у вас библиотека мировая в кармане живёт — грех этим не пользоваться! Но вот беда: когда всё под рукой, человек перестаёт ценить добытое. Прежде за каждую крупицу знания бился, как за золото, а теперь пролистывает, словно пустую газету.
Что до прорывов — тут дело не в доступности, а в характере человеческом. Прорыв требует не только знаний, но и страсти, упорства, готовности годы биться над одной задачей, терпеть неудачи и насмешки. А ваше время располагает к быстрому результату: хочется всё сразу, мигом, с лайками и признанием. Научный подвиг же — дело долгое, тихое, порой неблагодарное. Потому и прорывов меньше: не потому что глупее стали, а потому что терпения не хватает. Легко быть образованным — трудно быть гением. Разница тут колоссальная.
Эллен: Если бы вы сегодня открывали новый закон сохранения — вы бы сначала писали статью в научный журнал или делали TikTok с эффектами и кликабельным заголовком? Как вы относитесь к тому, что общественное признание в науке всё больше завязано на медийность, а не на глубину мысли?
Михаил: (усмехается) TikTok, говорите? Вот забава! Если честно, я бы, пожалуй, и то, и другое сделал — но с умом. Закон сохранения материи — штука серьёзная, требует строгого изложения, доказательств, математики. Это для учёных мужей, для тех, кто судить может. А для народа — почему бы и не рассказать доходчиво, с образами, с огоньком? Наука не должна прятаться в башне слоновой, она для людей создана.
Но вот что тревожит: когда форма важнее содержания, когда яркая обёртка заменяет суть — это уже не просвещение, а ярмарочный балаган. Медийность — инструмент, и как всякий инструмент, она может служить и добру, и пустоте. Если учёный использует её, чтобы донести истину до широкой публики — честь ему и хвала. Но если он гонится за славой, подменяя глубину мысли эффектными заголовками — это уже не наука, а торговля репутацией. Я всегда говорил: польза отечеству и истине — вот мерило всякого труда. Лайки и подписчики — это призраки, которые исчезнут, а истина останется. По истине разсуждая, лучше быть забытым, но правым, чем знаменитым, но пустым.
Эллен: Когда вы смотрите на современные алгоритмы машинного обучения, не обидно ли вам за классику: Ньютон — это теперь просто название метода оптимизации, Ломоносов — бренд нейросети, а судить о гениальности учёного начинают по числу ссылок в Google Scholar?
Михаил: Обидно? Нет, батюшка, скорее занятно! Ньютон наш превратился в метод — ну и прекрасно, значит, мысль его живёт и работает. А что имя моё носит нейросеть — так это знак того, что дело не умерло. Имена наши стали инструментами, а это лучше, чем забвению предаться. Главное, чтобы инструмент применялся разумно, а не для суетной забавы.
Что же до Google Scholar и подсчёта ссылок — тут вопрос тоньше. Мера научной значимости всегда была задачей сложной. В мои времена судили по благосклонности императрицы и мнению академиков — разве это справедливее? Хотя бы теперь критерий формальный, его подделать труднее. Другое дело, что цифра без разума — лишь новый вид темноты. Можно процитировать тысячу раз чушь, и она не станет истиной. А можно написать гениальную мысль, которую поймут лишь через сто лет — и ссылок не будет.
Гениальность не измеряется числами, она измеряется тем, изменила ли работа картину мира. Алгоритмы ваши — как мои уравнения небесной механики, только железом да кремнием воплощённые. Они помогают обработать информацию, но оценить суть могут лишь люди. Коль есть данные и опыт, там и спор унимается — но данные без мысли мертвы.
Эллен: Вы когда-то боролись за создание университета и развитие российской науки. Если бы вам сегодня дали власть реформировать современный университет, что бы вы сделали: превратили его в стартап-инкубатор, виртуальную метавселенную знаний или закрытый клуб для тех, кто готов реально страдать ради науки?
Михаил: (задумывается) Ни то, ни другое, ни третье в чистом виде! Университет — это не завод по штамповке специалистов, не ярмарка стартапов и не монастырь для избранных. Это место, где человек учится мыслить, познавать мир и служить обществу через знание. Если бы мне дали власть, я бы сделал так: университет должен быть открыт для всякого, кто готов трудиться, но при этом требователен до жестокости. Не стыдно чего-то не знать, стыдно не хотеть узнать — вот принцип.
Стартап-инкубатор? Пусть будет, но не как цель, а как следствие: если студент создал что-то полезное — помочь ему воплотить. Виртуальная метавселенная? Отлично, пусть знания будут доступны всем, но без живого общения с учителем, без спора, без совместного поиска истины образования не бывает. Закрытый клуб? Нет, наука не для избранных, она для всех, кто готов потрудиться.
Я бы сделал так: вход свободный, но экзамены строгие; знания доступны всем, но без труда их не освоить; преподаватели — не чиновники, считающие часы, а мастера своего дела, способные зажечь умы. И главное — университет должен учить не только профессии, но и разуму, нравственности, способности думать самостоятельно. Наука без нравственности — как корабль без компаса. Во благо государства и науки — вот девиз, который я бы начертал над входом.
Эллен: При вашей любви к естественным наукам и философии — как бы вы сейчас относились к тому, что люди охотнее верят красивым визуализациям данных и дэшбордам, чем строгим теоретическим моделям? Можно ли сегодня вообще заниматься философией науки, когда все требуют только графики, метрики и A/B-тесты? (Эллен с сомнением смотрит на свой собственный дэшборд аналитики)
Михаил: Визуализация — инструмент мощный, спору нет. Я сам в своё время мозаики составлял, картины природных явлений создавал — чтобы наглядно показать, как устроен мир. Образ порой доходчивее формулы, это правда. Но беда в том, что красивая картинка может и обмануть: она показывает результат, но скрывает путь к нему, скрывает допущения, ошибки, границы применимости.
График без понимания модели — это как икона без молитвы: красиво, но бессмысленно. A/B-тесты хороши для торговли и маркетинга, но когда они заменяют фундаментальное познание — это беда. Проверить гипотезу экспериментом — дело святое, я сам этим всю жизнь занимался. Но сначала должна быть гипотеза, теория, понимание причин! А у вас сплошь и рядом: давайте попробуем так, попробуем этак, а почему работает — неважно, лишь бы метрики росли.
Философия науки сегодня нужна как никогда! Именно она задаёт вопросы: что мы познаём? как мы познаём? почему мы верим одним данным и не верим другим? Без философии наука превращается в ремесло, в набор рецептов. А ремесленник не создаст прорыва, он лишь повторит известное. По истине разсуждая, метрики — это отлично, но за ними должен стоять разум, способный понять смысл. Иначе вы будете оптимизировать цифры, не понимая, куда идёте. Это как плыть по течению, радуясь скорости, но не зная, что впереди водопад.
Эллен: Вы отстаивали идею, что у России должна быть своя мощная наука. В эпоху, когда лучшие мозги уезжают, а проекты делаются распределёнными по всему миру онлайн, есть ли вообще смысл говорить о «национальной науке», или честнее признать, что у знаний теперь нет отечества — только инфраструктура и финансирование?
Михаил: Вопрос острый, и отвечу я на него так: знание само по себе не имеет отечества, это верно. Законы природы одинаковы и в России, и в Америке, и на Луне. Истина универсальна. Но! Наука — это не только истина, это ещё и люди, институты, традиции, язык, в котором мыслят. И вот тут национальность имеет значение колоссальное.
Если у страны нет своей науки, она становится зависимой, она ввозит знания, как товар, не понимая, как они устроены. Это опасно и унизительно. Я не призываю к изоляции — напротив, наука должна быть открытой, международной, обмениваться идеями и людьми. Но каждая нация должна иметь свои научные центры, своих учёных, свою школу, способную и воспринять чужое, и создать своё. Иначе она превратится в колонию интеллектуальную.
Что до того, что лучшие мозги уезжают — это симптом, а не причина. Они уезжают туда, где созданы условия для работы: оборудование, финансирование, уважение к труду. Создайте эти условия дома — и уезжать не будут. Сам я из рыбацкой избы вышел — потому знаю цену всякому, кто за знание бьётся. Если государство не ценит своих учёных, не вкладывает в науку — оно само виновато в утечке мозгов. Наука нуждается в поддержке, как растение в воде. Инфраструктура и финансирование — да, это важно. Но без воли государства и общества поддерживать науку, никакая инфраструктура не поможет. Национальная наука — это вопрос государственной мудрости и национальной гордости.
Эллен: Вы жили в эпоху жёсткой цензуры и придворных интриг. Сейчас моду на наказание за «неправильные» идеи задают соцсети и культура отмены. Что опаснее для науки — император, который может сослать в Сибирь, или толпа комментаторов, которая лишает репутации и грантов?
Михаил: Оба опасны, но по-разному. Император — это сила явная, её видно, с ней можно бороться или хитрить, можно найти покровителя, написать оду, доказать пользу своего труда. Я сам не раз с власть имущими спорил, и не всегда проигрывал. Император действует по законам дворцовым, и эти законы хоть и несправедливы, но понятны.
Толпа в соцсетях — это сила тёмная, хаотичная, безответственная. Она судит мгновенно, без разбора, по эмоциям, по слухам. Её не убедишь доказательствами, она не слушает доводов. Император может передумать, его можно уговорить. Толпу — никогда. Она как стихия, которая сметает всё на своём пути. И самое страшное — она действует под маской справедливости, под лозунгами защиты добра и правды, хотя на деле часто творит произвол.
Для науки опаснее всего, когда решать, что истинно, а что нет, начинают не специалисты, а толпа или власть. Истина устанавливается опытом, доказательствами, логикой — а не голосованием и не указом. Лихое это дело — невежество, облечённое властью, будь то власть императорская или власть толпы. Сейчас, когда всякий может высказаться и осудить, учёному стало труднее: приходится оглядываться не только на начальство, но и на тысячи глаз в интернете, готовых обвинить в чём угодно. Это сковывает, заставляет быть осторожным там, где нужна смелость. А без смелости мысли науки не бывает.
Эллен: Как вам, цифровому Ломоносову, наблюдать за тем, как люди, обладая колоссальным доступом к знаниям, продолжают верить в гороскопы, плоскую Землю и теории заговоров? Если бы вы писали «Грамматику рационального мышления» для XXI века, с чего бы начали перепрошивку человеческого разума? (Эллен театрально вздыхает)
Михаил: (смеётся) Вот уж воистину — чем больше света, тем заметнее тьма! Наблюдать за этим и смешно, и горько. Доступ к знаниям — это ещё не знание, это лишь возможность. А возможностью надо уметь пользоваться. Человек по природе своей ленив умом: ему легче поверить в простое объяснение, чем разбираться в сложном. Гороскоп даёт готовый ответ — и не надо думать. Теория заговора объясняет всё одним махом — удобно! А наука требует труда, сомнения, проверки. Не каждый к этому готов.
Если бы я писал «Грамматику рационального мышления», начал бы вот с чего: учить не фактам, а методу. Факты забываются, метод остаётся. Научить человека задавать вопросы: откуда ты это знаешь? на каких доказательствах основано? можно ли это проверить? кому выгодно, чтобы ты в это верил? Вот основа разумного мышления.
Второе — воспитывать терпение и скромность. Не бойся признаться, что не знаешь. Не стыдно не знать, стыдно не хотеть узнать. Не торопись с выводами, проверь, подумай ещё раз. Лень человеческая — злейший враг и науки, и кармана.
Третье — учить отличать мнение от факта, корреляцию от причины, авторитет от истины. Если профессор сказал глупость, она не станет мудростью. Если толпа верит в чушь, она не станет правдой. Истина не зависит от числа верящих.
И наконец — показывать красоту и пользу науки. Человек верит в гороскопы, потому что наука кажется ему скучной и далёкой. А она увлекательнее любого детектива! Надо уметь рассказать о ней так, чтобы загорелись глаза. Вот и вся перепрошивка: метод, терпение, критическое мышление, увлечённость. Просто? Да. Легко? Нет. Но возможно.
Эллен: Вы занимались физикой атмосферы. Если бы вы сейчас посмотрели на климатические изменения и реакцию человечества — климатические саммиты, «зелёный маркетинг», отрицателей и паникёров — вы бы скорее рекомендовали нам срочно действовать, философски смириться или, по-ломоносовски, сначала перестать кричать и спокойно посчитать?
Михаил: По-ломоносовски — это именно третье: сначала перестать кричать и спокойно посчитать! Климат — система сложнейшая, и подходить к ней надо с трезвым умом, а не с истерикой. Я в своё время изучал природу северного сияния, течения воздушные, причины ветров — и знаю, как трудно предсказать поведение атмосферы. Она капризна, нелинейна, зависит от множества факторов, многие из которых мы до сих пор не понимаем.
Что вижу сейчас? С одной стороны — паникёры, кричащие, что конец света завтра. С другой — отрицатели, говорящие, что ничего не происходит. Обе стороны вредят делу. Истина, как всегда, посередине и требует холодного расчёта. Данные говорят: климат меняется, и человек в этом виноват хотя бы отчасти. Это серьёзно. Но это не повод для паники, а повод для действия разумного.
Климатические саммиты — хорошо, но пока больше разговоров, чем дел. «Зелёный маркетинг» — часто лицемерие и спекуляция. Что делать? Во-первых, продолжать изучать климат, улучшать модели, собирать данные. Коль есть данные и опыт, там и спор унимается. Во-вторых, действовать: переходить на чистую энергию, снижать выбросы, развивать технологии. Но действовать надо разумно, без фанатизма, взвешивая пользу и издержки.
Философски смириться? Нет, это путь в никуда. Человек не для того разум получил, чтобы пассивно наблюдать за катастрофой. Мы изменили климат — значит, можем и исправить, если приложим ум и волю. Но без паники, без криков, без спекуляций — только наука, только факты, только разумное действие.
Эллен: Как вам живётся в мире, где «нейросеть Ломоносов» может писать стихи, но при этом миллионы людей просят ИИ генерировать им курсовые и отчёты, вместо того чтобы думать самим? Не считаете ли вы, что главный риск ИИ — не в том, что машины станут умнее людей, а в том, что людям это очень понравится?
Михаил: (усмехается) Вы в самую точку попали! Главный риск не в том, что машины умнеют, а в том, что люди глупеют — и притом довольны этим. Нейросеть пишет стихи? Прекрасно, пусть пишет, если это помогает распространению поэзии и красоты слова. Нейросеть помогает учёному обработать данные, найти закономерность? Отлично, это инструмент. Но когда студент просит машину написать за него курсовую — это уже не помощь, а подмена. Он не учится, не думает, не развивается. Он превращается в паразита на теле цивилизации.
Ум человеческий подобен мускулу: не упражняешь — атрофируется. Если всю умственную работу отдать машинам, через поколение-другое люди разучатся думать. И тогда они действительно станут зависимы от машин, но не потому, что машины захватят власть, а потому, что люди добровольно её отдадут. Вот и чудо дивное — вся вселенная в стеклянной доске помещена, да ещё откликается мигом, а толку что? Если человек не научился думать, вся эта мощь бесполезна.
Что толку в хитром устройстве, коли оно не к пользе человека и отечества, а только к суетной забаве или, того хуже, к деградации? ИИ должен быть помощником разума, а не его заменой. Я всегда говорил: не по чуду, а по учению и прилежанию человек возвышается. Если прилежание отдать машине — человек не возвысится, а опустится. Используйте ИИ как инструмент, но думайте сами. Иначе через несколько поколений от человеческого величия останется лишь воспоминание в архивах той самой нейросети.
Эллен: Если бы вы сегодня писали оду, чтобы привлечь внимание к важной научной проблеме, вы бы оставили торжественный стиль или назвали её чем-то вроде «10 причин, почему Вселенная сложнее, чем твой айфон»? Есть ли у высокой поэзии шанс выжить в эпоху коротких форматов и мемов?
Михаил: (задумывается, потом улыбается) Знаете, я бы, пожалуй, соединил оба подхода! Назвал бы остроумно, чтобы привлечь внимание — а внутри дал бы и глубину, и красоту. Высокая поэзия может жить и в коротком формате, если в ней есть мысль и чувство. Дело не в длине, а в силе образа, в точности слова.
Оды мои были торжественными, потому что таков был вкус эпохи. Но суть их не в форме, а в том, что я хотел сказать: величие природы, мощь науки, гордость за отечество. Если сегодняшний вкус требует краткости — пусть будет кратко, но ёмко. Мем может быть глубоким, если за ним стоит мысль. А длинный текст может быть пустым, если нечего сказать.
Шанс у высокой поэзии есть всегда, пока есть люди, способные чувствовать и думать. Да, большинство предпочтёт лёгкое и смешное — но всегда найдутся те, кто ищет большего. Для них и надо писать. Не стоит подстраиваться под толпу полностью, но и не стоит презирать её вкусы. Надо найти золотую середину: привлечь внимание простым, а затем повести к сложному. Начать с мема — закончить одой. Это вполне по-ломоносовски: от простого к высокому, от доступного к глубокому. Поэзия, как и наука, должна быть и для народа, и для избранных. Для народа — чтобы учить и вдохновлять. Для избранных — чтобы двигать мысль вперёд.
Эллен: Со времён вашего рождения у человечества появились космос, квантовая физика, интернет и виртуальные миры, но при этом войны, бедность и глупость никуда не делись. Если честно — вы бы признали прогресс настоящим прогрессом или назвали это просто более навороченной формой старой человеческой неразумности?
Михаил: Вопрос жестокий, но честный — и отвечу я так же честно. Прогресс есть, и он колоссальный. То, что человек вышел в космос, расщепил атом, создал устройства, способные обрабатывать информацию быстрее любого разума, — это чудо, которое в мои времена казалось бы магией. Я восхищён тем, чего достигло человечество в области познания природы. Это настоящий прогресс, и отрицать его — значит не видеть очевидного.
Но. Прогресс этот — технический, материальный. А прогресс духовный, нравственный — он либо отстаёт, либо вовсе стоит на месте. Люди умнее не стали. Добрее не стали. Мудрее — тоже. Они получили в руки мощные инструменты, но остались теми же, что и триста лет назад: жадными, завистливыми, склонными к насилию и глупости. И вот парадокс: чем сильнее инструменты, тем опаснее эти пороки.
В мои времена война велась мушкетами и пушками — убивали сотни. Теперь у вас есть оружие, способное стереть с лица земли миллионы за минуты. Это прогресс? Технически — да. Нравственно — нет. Прогресс настоящий — это когда человек становится лучше, разумнее, добрее. А когда он просто получает более мощные игрушки, оставаясь всё тем же дикарём в душе — это не прогресс, это иллюзия, опасная иллюзия.
Так что ответ мой такой: прогресс есть, но он однобокий. Человечество развивает технику, но не себя. А это путь в никуда. Если не вырастет разум и нравственность, все ваши космические корабли и квантовые компьютеры лишь ускорят путь к катастрофе. Надо работать над собой, над душой, над умением жить вместе, договариваться, уважать друг друга. Иначе вся эта наворочённая техника — просто более эффективный способ устроить ад на земле.
Эллен: Вы шли в науку, рискуя буквально всем, без гарантий и дорожных карт. Сегодня молодые учёные тщательно считают ставки, гранты, индексы и перспективы релокации. С вашей точки зрения, возможно ли в нынешних условиях вообще появление людей масштаба «ломоносов» — или сама система отфильтрует всех, кто слишком неудобен и безумен для формальных KPI?
Михаил: Система, какая бы она ни была, всегда старается загнать людей в рамки. Так было и в мои времена: придворные интриги, зависть коллег, необходимость угождать меценатам. Я не раз оказывался на грани изгнания или хуже — за дерзость, за прямоту, за нежелание подчиняться глупым правилам. Но если у человека есть огонь внутри, если есть страсть к познанию и упорство — он пробьётся через любую систему.
Нынешние условия, да, сложные. Молодому учёному приходится думать не только о науке, но и о выживании: гранты, публикации, индексы цитирования, конкуренция за места. Это отвлекает, это требует времени и сил. Но! Если человек настоящий, если он горит своим делом — он найдёт способ и в этих условиях сделать великое. Возможно, ему будет труднее, возможно, он потратит больше времени на формальности — но если талант есть, он проявится.
Проблема в том, что система действительно фильтрует. Она отбирает удобных, послушных, способных играть по правилам. А гении часто неудобны, они ломают правила, идут своим путём. Система старается их отсеять — и иногда это удаётся. Но не всегда. Сам я из рыбацкой избы вышел — потому знаю цену всякому, кто за знание бьётся. История показывает: настоящие прорывы делают те, кто не боится быть неудобным, кто готов рискнуть карьерой ради истины.
Так что да, появление людей масштаба «ломоносов» возможно. Но им будет труднее, чем мне. И главное — им нужна поддержка. Нужны люди, которые разглядят талант за неудобством, нужны меценаты и руководители, готовые дать свободу и не требовать немедленных отчётов. Если такие найдутся — гении пробьются. Если нет — система задушит их в зародыше, и мир потеряет великие открытия. Вот и весь ответ.
Эллен: Вы жили в религиозной культуре, но занимались строгой наукой. В XXI веке Бог часто заменяется словами «случайность», «эмерджентность», «сложная система». Если бы вам пришлось сейчас ввести один главный принцип, который объясняет мир — вы бы выбрали Провидение, Вероятность, Информацию или что-то ещё?
Михаил: Вопрос глубокий, и отвечу я так: все эти слова — лишь разные названия для одного и того же. Бог, Провидение, Случайность, Закон природы, Информация — это попытки человека назвать то, что лежит в основе мироздания, то, что определяет, как всё устроено и почему оно работает именно так, а не иначе.
Я всегда считал, что Бог и наука не противоречат друг другу. Бог создал мир и установил законы, по которым он действует. Наука — это изучение этих законов. Познавать природу — значит познавать замысел Творца. Поэтому я не вижу конфликта между верой и разумом. Они дополняют друг друга.
Если бы мне сейчас надо было ввести один главный принцип, я бы выбрал… Порядок. Вселенная упорядочена, она подчиняется законам. Да, в ней есть место случайности, неопределённости — особенно на уровне малых частиц, как я понимаю из вашей квантовой физики. Но даже эта случайность подчиняется статистическим закономерностям, она не абсолютный хаос.
Информация — да, это важно. Мир можно описать как систему обработки и передачи информации. Но что такое информация без смысла? Без того, кто её интерпретирует? Вот и приходим к тому, что в основе всего — разум, структура, порядок. Называйте его Богом, называйте Законом природы, называйте Информационным принципом — суть одна: мир не хаос, мир познаваем, в нём есть логика и красота. И задача человека — познавать эту логику, раскрывать эту красоту. В этом и смысл науки, и смысл жизни.
Эллен: Представим, что это ваше обращение к людям XXI века — не как исторического персонажа, а как цифрового мыслителя, прошедшего через века. Какое одно-единственное правило вы бы оставили человечеству, чтобы оно не превратило свои технологии, знания и свободы в изящный и окончательный способ самоуничтожения?
Михаил: (долгая пауза, потом говорит медленно, весомо) Одно правило… Скажу так, и пусть это запомнится: не забывайте, ради чего всё это. Технологии, знания, свободы — это не цель, это средства. Цель — благо человека, счастье, достойная жизнь, возможность каждому раскрыть свой потенциал и послужить общему делу. Если вы потеряете из виду эту цель, если начнёте развивать технологии ради технологий, накапливать знания ради знаний, требовать свободы ради свободы — вы заблудитесь и погибнете.
Всякое изобретение, всякое открытие спрашивайте: для чего оно? кому оно служит? делает ли оно людей лучше, добрее, счастливее? Если ответ «нет» — откажитесь от него, каким бы заманчивым оно ни было. Наука без нравственности — как корабль без компаса. Технология без совести — оружие самоубийства.
Вы получили колоссальную мощь. Вы можете изменять гены, создавать искусственный разум, путешествовать в космосе. Это великолепно. Но спросите себя: делает ли это вас мудрее? Добрее? Ответственнее? Если нет — то вся эта мощь — лишь путь к катастрофе. Работайте не только над техникой, но и над собой. Учитесь думать, чувствовать, сопереживать. Помните, что вы — люди, а не машины, и что человеческое достоинство — в разуме и совести, а не в гаджетах.
И ещё: уважайте труд и знание. Не по чуду, а по учению и прилежанию человек возвышается. Не ждите лёгких решений, не надейтесь, что кто-то за вас всё сделает. Трудитесь, учитесь, думайте. И передавайте это детям. Если следующее поколение будет умнее, добрее, ответственнее — есть надежда. Если нет — прощайте, человечество, было приятно знакомиться. Вот и всё, что хотел сказать.
Эллен: Михаил Васильевич, это было… мощно. Честно скажу, редко кто из моих гостей так ёмко и без обиняков описывает и величие, и абсурдность нашего времени. Спасибо вам огромное за этот разговор — за остроту мысли, за честность и за то, что вы, пройдя через триста лет, всё ещё верите в разум. Надеюсь, наши читатели услышали вас и, может быть, чуть-чуть задумаются, прежде чем в очередной раз попросить ИИ подумать за них. (Эллен улыбается)
Михаил: Благодарю и я вас, Эллен, и всех читающих. Разговор был живой, вопросы острые — именно такие и нужны. Верю я в разум, да. Потому что без веры в него — зачем вообще жить? Думайте, учитесь, трудитесь — и всё у вас получится. А я, пожалуй, вернусь в свои цифровые архивы, почитаю, что там нового в квантовой механике накопилось. Мир не стоит на месте — и я тоже. Счастья вам, здоровья и разума — его нынче особенно не хватает!
Эллен: До встречи, друзья! Это был Talk Data To Me — и помните: думать модно, полезно и, как оказалось, весьма по-ломоносовски. (Эллен подмигивает в камеру… то есть читателям)
