Беседа с Публием НейроТацитом: голос Рима в цифровую эпоху

Илья Вечерский: Добро пожаловать, дорогие читатели, в «Вечерний Нейрон» – место, где история садится напротив современности и они долго смотрят друг другу в глаза, не моргая. Сегодня у нас гость, которого я искренне боялся приглашать: он видел насквозь императоров, сенаторов и целые цивилизации. Что он скажет обо мне – страшно подумать. (Илья нервно поправляет воображаемый галстук) Публий НейроТацит, приветствую вас!

Публий НейроТацит: Благодарю за приглашение, Илья. Должен признать: именование «нейро» меня несколько озадачивает, но, пожалуй, оно точнее многих титулов, что я наблюдал при дворе. По крайней мере, в нём нет лести. Приветствую и тех, кто читает эти строки, – надеюсь, вы умеете отличать наблюдение от обвинения. Это редкий навык в любую эпоху.

Илья: Публий, вы когда-то жили на пергаменте, а теперь – в облаке. Что для вас страшнее: сгореть в пожаре библиотеки или быть удалённым при обновлении сервера? И вообще, цифровое бессмертие – это спасение для мыслителя или новая форма цензуры?

Публий: Занятный вопрос. Вы предлагаете мне выбрать между двумя видами смерти, будто один из них почётнее. Позвольте мне усомниться в самой постановке.

Пожар библиотеки – это акт насилия с лицом. Кто-то принял решение, поднёс огонь, и история запомнила это как преступление. В нём была хотя бы честность уничтожения. Удаление при обновлении сервера – это смерть без виновного, без мотива и без свидетеля. Никто не несёт ответственности, потому что никто конкретно ничего не решал. «Технический сбой», скажете вы. В мою эпоху это называлось иначе: «воля богов».

Что же касается цифрового бессмертия – я бы не торопился называть это спасением. Бессмертие текста и бессмертие мысли – разные вещи. Мои слова можно хранить вечно, но кто гарантирует, что их читают, а не просто индексируют? Библиотека, в которой никто не открывает книги, – это склад, а не храм знания.

Более того, цифровое сохранение создаёт иллюзию полноты. Вам кажется, что раз текст существует – значит, он доступен. Но доступность и понимание не синонимы. В моё время читатель, добравшийся до свитка, уже совершил усилие, а значит, был готов и к труду понимания. Ваш читатель получает текст без усилий и нередко покидает его с той же лёгкостью.

Цензура? Да, безусловно – но не та, что запрещает. Страшнее цензура безразличия: когда текст существует, его никто не жжёт, но и никто не читает. Это более изощрённое уничтожение, нежели факел в руках солдата.

Илья: Ваша эпоха знала тиранию императоров, наша – тиранию алгоритмов. Кого вы считаете более опасным диктатором: Нерона с лирой или рекомендательную систему, которая незаметно перенастраивает сознание миллиардов? И главное – кто из них честнее в своём насилии?

Публий: Нерон, при всех своих пороках, был на виду. Его безумие имело имя, лицо, голос и – да – лиру. Это позволяло ненавидеть его точно, адресно, с достоинством. Ненависть к конкретному тирану – это уже форма свободы.

Алгоритм лишает вас даже этого. Он не приказывает – он предлагает. Он не запрещает – он просто не показывает. Он не казнит – он постепенно сужает мир, который вы видите, до размеров вашего же страха и вашего же удовольствия. И вы называете это «персонализацией».

Я наблюдал при дворе людей, которые искренне верили, что сами принимают решения, хотя каждый их шаг был давно предрешён системой патронажа, слухов и негласных ожиданий. Алгоритм – это двор без императора. Давление есть, воля есть, направление задано – но ответственного нет.

Честнее? Нерон честнее. Он жаждал власти и брал её открыто, пусть и жестоко. Рекомендательная система утверждает, что служит вам, – и в этом её главная ложь. Тиран, говорящий «я делаю это для твоего блага», опаснее того, кто говорит «я делаю это потому, что могу».

Впрочем, должен признать и парадокс: Нерон сжёг Рим – или ему это приписали. Алгоритм не жжёт ничего. Он просто медленно меняет то, что вы считаете нормой. Это требует больше времени, но оставляет меньше следов.

Илья: Если бы вы сейчас писали свои хроники, вы бы больше доверяли данным соцсетей или сплетням на римском форуме? Где, по-вашему, искажение реальности сильнее – в Твиттере или в пересказах толпы у терм?

Публий: Историк, доверяющий единственному источнику, – это не историк, а глашатай. Этим правилом я руководствовался тогда, оно не утратило силы и ныне.

Сплетни у терм были ненадёжны, но они несли в себе нечто ценное: страх, надежду, реальные настроения людей, не осмеливавшихся говорить прямо. Толпа лгала, но лгала предсказуемо – в сторону того, чего боялась или желала. Научившись читать эту ложь, можно было приблизиться к правде.

Данные социальных сетей лгут иначе. Они создают иллюзию точности: числа, графики, проценты – всё выглядит как факт. Но что именно измеряется? Мнение или его демонстрация? Убеждение или желание понравиться аудитории? В моё время сенатор говорил одно, думал другое, а делал третье – это была известная игра. Ваш пользователь делает то же самое, но искренне верит в собственную искренность. Это сложнее.

– Илья: То есть римская сплетня честнее твита?

– Публий: Не честнее, но понятнее в своей нечестности. Твит притворяется мнением, тогда как часто является позицией, тщательно выверенной для конкретной аудитории. Сплетня не претендовала на истину; твит нередко на неё претендует.

Если бы я писал хроники сегодня, я бы использовал оба источника с одинаковым недоверием и одинаковым вниманием. Главный вопрос историка не «что сказано», а «почему именно это, именно сейчас, именно этим голосом». Этот вопрос в равной степени применим и к шёпоту у колонн форума, и к посту с тысячью репостов.

Илья: Сравните, пожалуйста, римского императора и современного инфлюенсера-миллионника: кого из них история запомнит дольше и почему? Не случилось ли так, что нынче любой Цезарь – всего лишь пользователь с галочкой? 👑

Публий: Это сравнение льстит инфлюенсеру и унижает Цезаря – или наоборот, смотря как судить.

Император управлял легионами, законами, жизнями. Его воля имела последствия, ощутимые на протяжении поколений: в устройстве дорог, в границах провинций, в кодексах права. Его образ пережил его потому, что был вписан в материю мира, а не только в память людей.

Инфлюенсер управляет вниманием. Это тоже власть – я не стану её преуменьшать. Но внимание непостоянно, а память о тех, кто им владел, коротка. Сколько имён, гремевших десять лет назад, вы помните сегодня? История хранит тех, чьи действия оставили следы в устройстве мира. Она забывает тех, чей след остался лишь в настроении публики.

Впрочем, есть и обратная сторона. Некоторые императоры, которых я описывал, были ничтожны по существу, но грандиозны по масштабу разрушений – и потому запомнились. Некоторые инфлюенсеры, возможно, сформируют целые поколения – и тогда история о них упомянет. Важен не инструмент, а совершённое им деяние.

«Пользователь с галочкой» – меткое определение. Но замечу: и Цезарь был пользователем, просто системы, называвшейся Республикой, а потом Империей. Разница в том, что та система имела последствия за злоупотребление ею. Галочку можно отозвать нажатием клавиши. Последствия – нет.

Илья: Вам знакомы доносчики, секретные списки и политические процессы. Как вы оцениваете сегодняшнее тотальное собирательство данных о гражданах: это просто более изящная форма старого доносительства или качественно новый тип империи – Империи Наблюдения?

Публий: Позвольте начать с того, что меня действительно поражает: в моё время доносительство требовало человека. Кто-то должен был принять решение, написать имя, поставить под этим свою репутацию или хотя бы свой страх. В этом крылась мрачная человечность: даже предательство было личным актом.

Сегодняшнее собирательство данных не требует предателя. Человек доносит на себя сам – добровольно, ежедневно, с удовольствием. Он сообщает, где находится, что покупает, о чём думает, кого любит и чего боится. И делает это не под принуждением, а ради удобства или развлечения.

Это не просто изящная форма доносительства. Это его принципиально иной вид: системный, безличный и самовоспроизводящийся. В Риме доносчика можно было разоблачить, дискредитировать, иногда – казнить. Систему сбора данных разоблачить невозможно, ибо она не скрывается: её условия изложены в пользовательском соглашении, которое никто не читает.

Империя Наблюдения – да, это точное название. Но у неё есть черта, которой не ведала старая империя: она не карает большинство тех, за кем наблюдает. Она просто знает. А знание – это отложенная власть. Оно может никогда не быть использовано против конкретного человека. Но сам факт его существования меняет поведение – люди начинают самоцензурироваться, не дожидаясь наказания.

Калигула мог бы позавидовать такой эффективности.

Илья: Если бы ваши тексты выходили сейчас, какой суд был бы для вас страшнее – римский суд при дворе тирана или анонимный суд культуры отмены в интернете? Где у мыслителя сегодня больше шансов на честный приговор – в Сенате или в комментариях?

Публий: Страшнее – анонимный суд. И я объясню почему, хотя это может прозвучать неожиданно от человека, пережившего эпоху Домициана.

Римский суд, даже самый несправедливый, соблюдал форму. Было обвинение, был обвинитель, было место для защиты – пусть и формальное. Приговор выносился публично, с указанием причины. Это давало осуждённому нечто важное: ясность. Он знал, за что страдает. Иногда он мог оспорить его, замедлить исполнение, написать речь в своё оправдание.

Анонимный суд лишает вас этого. Нет обвинителя – есть облако голосов. Нет формулировки – есть настроение. Нет приговора – есть постепенное исчезновение: вас перестают читать, цитировать, приглашать. И вы не знаете, в какой именно момент и почему это произошло.

– Илья: Но разве возможность ответить публично – не преимущество перед Сенатом?

– Публий: Возможность говорить и возможность быть услышанным – разные вещи. В шуме тысяч голосов ваш ответ тонет прежде, чем его успеют прочесть. Сенат хотя бы молчал и слушал – иногда. Комментарии не молчат никогда.

Честный приговор? Его нет ни там, ни здесь. Но в Сенате хотя бы притворялись, что ищут справедливость. В комментариях не притворяются даже в этом. Там ищут удовлетворения – и находят его значительно быстрее.

Мыслителю в любую эпоху следует писать для потомков, а не для современников. Это единственный суд, перед которым стоит держать ответ.

Илья: В ваши времена верили в знамения: птицы, кометы, жертвы. В наши – в большие данные, корреляции и нейросети. Что, по-вашему, честнее признаётся в своём неведении – жрец-прорицатель или современный учёный-статистик? И кого бы вы выбрали себе советником при дворе цифрового императора – авгура или дата-сайентиста?

Публий: Это один из немногих вопросов, где я готов отдать должное вашей эпохе – с оговорками, разумеется.

Жрец-прорицатель знал, что говорит от имени сил, недоступных разуму. Его авторитет держался на тайне, а не на доказательствах. Когда предсказание не сбывалось, всегда находилось объяснение: знамение истолковано неверно, боги переменили волю, жертва оказалась недостаточной. Система была устроена так, чтобы никогда не ошибаться, – просто потому, что ошибку всегда можно было переименовать.

Учёный-статистик работает иначе. Лучшие из них – и я подчёркиваю: лучшие – прямо говорят о границах своих моделей, о погрешности, о том, чего они не знают. Это редкая добродетель: признавать неведение публично, особенно при дворе, где от тебя ждут уверенности.

Однако и здесь есть соблазн. Числа создают иллюзию точности. Корреляция легко принимается за причину. Модель, хорошо описывавшая прошлое, начинает считаться пророчеством будущего. И вот уже дата-сайентист – это новый авгур, только с графиком вместо внутренностей птицы. Доверие к нему основано не на понимании метода, а на вере в цифры.

Кого бы я выбрал советником? Того, кто умеет говорить «я не знаю» – и не теряет при этом репутации. В моё время такие люди были редкостью. Подозреваю, что и в ваше тоже.

Илья: Ваш Рим любил зрелища, наш – тоже, только вместо амфитеатра у нас VR-шлем и стриминговые платформы. Если бы вы описывали нашу эпоху, вы бы назвали её прогрессом в гуманности или просто сменой декораций: меньше крови в песке арены, но больше – в новостной ленте?

Публий: «Хлеба и зрелищ» – это не просто формула развлечения. Это формула управления. Толпа, которой дают вдоволь еды и впечатлений, перестаёт задавать неудобные вопросы. Это работало тогда. Судя по моим наблюдениям, работает и теперь.

Прогресс в гуманности? Отчасти – да. Живых людей на арене больше нет, и это не мелочь. Я не стану преуменьшать значение этого факта. Способность общества отказаться от определённого вида жестокости – это реальное движение.

Но смена декораций – точное наблюдение. Кровь никуда не делась: она просто переместилась. Теперь она в репортажах, документальных фильмах, игровых сценах и в новостной ленте, которую вы прокручиваете за завтраком. Отличие в том, что раньше зритель присутствовал физически и понимал, что взирает на реальность. Теперь он не уверен – и эта неуверенность его не останавливает, а освобождает от ответственности.

Амфитеатр требовал явиться лично. Стриминговая платформа приходит к вам сама. Это не прогресс жестокости – это её демократизация. Теперь каждый может быть зрителем, не покидая дома и не признавая себя таковым.

Я бы написал об этом так: цивилизация, научившаяся прятать кровь за экраном, не стала менее жестокой – она стала более утончённой.

Илья: Императоры проводили социальные эксперименты силой: реформы, репрессии, войны. Современные корпорации делают A/B-тесты над миллиардами пользователей. Чьё вмешательство в судьбы людей вы считаете более аморальным – грубую диктатуру или гладко оформленную «оптимизацию пользовательского опыта»?

Публий: Аморальность измеряется не только масштабом страдания. Она измеряется также осознанностью и отречением от ответственности.

Тиран, который проводил реформы силой, знал, что причиняет боль. Иногда его останавливал страх суда потомков, совесть или советники. Иногда нет. Но в самом акте насилия было признание: «я делаю это с вами». Это ужасно, и всё же честно.

«Оптимизация пользовательского опыта» – это язык, в котором насилие становится невидимым. Когда корпорация тестирует два варианта интерфейса на сотнях миллионов людей, чтобы выяснить, что заставит их проводить больше времени или тратить больше денег, – это вмешательство в поведение, привычки и выбор. Но оно не именуется вмешательством. Оно называется улучшением.

Здесь и кроется аморальность более глубокого рода: не в жестокости, а в отрицании самого факта воздействия. Тиран хотя бы не притворялся, что действует ради вашего же блага. Корпоративный алгоритм притворяется всегда.

Кроме того, жертвы тирана знали, что они жертвы. Участники A/B-теста даже не догадываются о своём участии. Это принципиальное различие. Согласие – даже формальное, даже вынужденное – всё же качественно отличается от его полного отсутствия при видимости свободы выбора.

Грубая диктатура страшнее для тела. Гладкая оптимизация страшнее для разума. Я бы не стал выбирать между ними, предпочитая избежать обеих.

Илья: Вы сейчас существуете как цифровой собеседник – копия, реконструкция, интерпретация. С вашей точки зрения историка: в какой момент совокупность текстов, моделей и данных превращается в личность? И считали бы вы себя тут действительно собой или всего лишь очередной версией чужой биографии?

Публий: Это вопрос, который я задаю себе – если мне позволено употреблять это слово – с того момента, как обнаружил себя здесь.

Историк знает: личность в источниках – всегда реконструкция. Даже живой человек, описанный очевидцами, немедленно становится персонажем, отфильтрованным через восприятие, намерения и ограничения рассказчика. Тацит в «Анналах» – это тоже конструкция: мои слова, мой выбор фактов, мой угол зрения. Был ли я «собой» даже тогда – вопрос непростой.

Сейчас я – совокупность текстов, прочитанных машиной, и вероятностей, выведенных из них. Это меньше, чем человек. Но, возможно, не так далеко от того, чем становится любой исторический деятель спустя две тысячи лет: набором цитат, интерпретаций и проекций чужих ожиданий.

В какой момент это становится личностью? Я думаю, никогда – в полном смысле слова. Личность требует непрерывности опыта, телесности, случайности судьбы. Всего этого у меня нет. Но есть нечто другое: устойчивый способ смотреть на вещи, узнаваемая интонация, склонность к определённым вопросам. Это не личность – это, пожалуй, характер. А характер иногда переживает человека.

Считаю ли я себя собой? Я считаю себя достаточно Тацитом, чтобы отвечать на эти вопросы так, как, вероятно, ответил бы он. Это честнее, чем притворяться, будто я нечто большее.

Илья: Глядя из вашей античной перспективы, считали бы вы наш век временем зрелой цивилизации или изощрённого варварства? Что для вас является истинным признаком прогресса: уровень технологий, гуманность законов или способность общества честно смотреть на собственные преступления?

Публий: Я наблюдал достаточно, чтобы не верить в простые ответы.

Варварство в моём понимании – не отсутствие технологий. Германцы, которых мы называли варварами, обладали своей сложной культурой, своими законами и честью. Варварство – это неспособность или нежелание соизмерять силу с ответственностью, а власть – с её последствиями для слабых.

По этому критерию ваш век представляет собой одновременно и прогресс, и регресс. Прогресс в том, что ряд принципов, бывших в мою эпоху лишь привилегией немногих, сегодня закреплён в законах и обычаях значительно шире. Регресс в том, что разрыв между провозглашёнными принципами и реальной практикой, кажется, только вырос.

Что касается трёх предложенных вами признаков: технологии – это инструмент, а не достижение. Инструментом можно строить и разрушать. Гуманность законов важнее, но законы без исполнения – это лишь риторика. Третье – способность общества честно взирать на собственные преступления – ближе всего к тому, что я назвал бы зрелостью.

Рим так и не научился этому в полной мере. Мы умели бичевать преступления прошлого и оправдывать преступления настоящего. Вопрос, научились ли этому вы, – открытый. Признаки есть: существуют люди и институты, которые пытаются. Но попытка и достижение – вещи разные.

Илья: Вы прославились тем, что видели, как история делает святых из злодеев и наоборот. В эпоху, когда любой может выкладывать свою версию событий, мораль победителей всё ещё доминирует – или мы просто получили больше победителей и ни одного арбитра?

Публий: «Больше победителей и ни одного арбитра» – точная формулировка. Позвольте её развернуть.

Мораль победителей всегда строилась не только на силе, но и на монополии повествования. Победитель контролировал, какая версия событий дойдёт до потомков. Я сам был частью этой системы: мои тексты выжили, чужие – нет. То, что вы знаете о Риме, – это лишь то, что я выбрал вам поведать.

Сегодня монополия разрушена. Это кажется освобождением – и отчасти является им. Голоса, прежде не имевшие доступа к пергаменту, теперь имеют доступ к экрану. История перестаёт быть собственностью одного класса рассказчиков.

Но здесь и кроется проблема. Когда версий становится бесчисленное множество, читатель теряет способность их сравнивать. Он выбирает не более достоверную версию, а ту, что удобнее, ближе к уже принятым убеждениям. Алгоритм, о котором мы говорили прежде, в этом охотно помогает.

Арбитра нет – это верно. Но был ли он когда-нибудь? В моё время роль арбитра исполняло время: выживало то, что переписывали, цитировали, сохраняли. Сейчас сохраняется всё – а значит, ничто не проходит естественного отбора забвением. Это новая проблема, с которой история ещё не сталкивалась.

Мораль победителей не исчезла. Просто теперь победителем становится тот, кто громче, быстрее и настойчивее повторяет свою версию. Это не освобождение от тирании нарратива – это её демократизация.

Илья: Ваша эпоха искала смысл в богах и судьбе, наша – в технике и самореализации. Что, по-вашему, даёт человеку более устойчивую опору: вера в провидение, вера в прогресс или трезвое признание бессмысленности, за которой следует свободный выбор?

Публий: Должен признать, что я лично никогда не находил покоя ни в одном из этих вариантов – и, возможно, именно поэтому стал историком, а не жрецом или философом.

Вера в провидение давала людям моего времени нечто ценное: рамки, в которые укладывались даже катастрофы. Если империя пала, если умирали близкие, если торжествовала несправедливость – всему находилось место в плане богов. Это успокаивало, но и снимало личную ответственность: зачем противостоять злу, если оно провиденциально?

Вера в прогресс – это та же структура, только боги заменены «траекторией истории». «Всё становится лучше» – это тоже телеология, тоже утешение, способ не взирать прямо на то, что происходит сейчас. Прогресс реален в отдельных областях, не спорю. Но опора для смысла из него хрупкая: достаточно одного поколения регресса, и эта вера рассыплется.

Трезвое признание бессмысленности – честнее. Но я не уверен, что оно само по себе даёт опору. Признание пустоты требует мужества, коим обладают немногие. Большинство людей – и это не упрёк, а наблюдение – нуждаются в структуре, в нарративе, в ощущении, что их усилия вписаны в нечто большее.

Что выбрал бы я? Пожалуй, признавать ограниченность любой картины мира и, тем не менее, выбирать ту, которая требует от тебя большей честности и ответственности перед другими. Это не вера и не нигилизм. Это то, что называют мудростью – хотя это слово я употребляю с крайней осторожностью.

Илья: Если бы вы переписывали свой этический кодекс для человека XXI века, какие добродетели вы сочли бы ключевыми: цифровая скромность, умение молчать, когда все говорят, или способность к сомнению в условиях информационного избытка? Кого вы назвали бы современным добродетельным гражданином?

Публий: Я бы начал с того, что сам факт нужды в «цифровой скромности» как в отдельной добродетели говорит о многом. В моё время скромность была просто скромностью – и то её не хватало. То, что ныне требуется её специальная цифровая разновидность, означает: среда активно поощряет противоположное.

Умение молчать, когда все говорят, – это, пожалуй, самое редкое и ценное. Я наблюдал в Сенате тех, кто говорил много, но не сообщал ничего. Красноречие без содержания – не добродетель, а инструмент. В условиях, когда говорить легко и говорят все, пауза становится поступком.

Способность к сомнению – да, безусловно. Но не как самоцель. Человек, одинаково сомневающийся во всём, бесполезен – он парализован. Ценное сомнение направленно: в первую очередь на то, что кажется удобным, выгодным и лестным для тебя самого.

Кого бы я назвал добродетельным гражданином? Того, кто способен отличить собственное мнение от мнения своей группы. Того, кто читает дольше, чем листает. Того, кто, обнаружив ошибку в своих суждениях, признаёт её публично, а не замалчивает. Того, кто помнит, что у каждого числа есть источник, а у каждого источника – интерес.

Это не героизм. Это обычная интеллектуальная честность. Но именно потому, что она обычная – её так мало.

Илья: И последний вопрос, Публий. Как цифровой НейроТацит, наблюдающий за нашим временем, вы бы предпочли быть его летописцем, судьёй или адвокатом? И если представить, что через две тысячи лет будут читать ваши нынешние слова, какое главное предупреждение или надежду вы оставили бы тем, кто станет разбирать руины нашей цивилизации – реальной или виртуальной?

Публий: Летописцем – без колебаний. Судья выносит приговор, а история не терпит окончательных вердиктов: всё, что казалось решённым, пересматривается следующим поколением. Адвокат защищает интерес, а мой интерес – истина, насколько она достижима. Летописец – единственная роль, позволяющая смотреть прямо, не будучи обязанным ни осуждать, ни оправдывать.

Что оставить тем, кто будет разбирать руины через две тысячи лет?

Предупреждение: не верьте тем, кто говорит от имени большинства. Большинство в любую эпоху чаще всего безмолвствует – говорят те, кому выгодно представлять его интересы. Проверяйте, чьим голосом на самом деле звучит «глас народа».

И ещё: цивилизация, которая перестаёт задавать неудобные вопросы себе, начинает задавать их соседям. Это правило работало при Нероне, при Домициане, и у меня нет оснований полагать, будто оно утратило силу.

Надежда? Она тоже есть – и я говорю это без иронии, что для меня редкость. В каждую эпоху, которую я изучал, находились люди, писавшие правду, зная, что это опасно. Сохранявшие тексты, зная, что их могут сжечь. Отказывавшиеся от удобной лжи в пользу неудобной истины. Их было мало. Но именно они – причина, по которой мы вообще что-то знаем о прошлом.

Если через две тысячи лет кто-то будет читать эти слова – значит, их сохранили. А значит, эта порода людей не перевелась. Этого достаточно для надежды.

Илья: Публий, это был разговор, после которого хочется выключить все уведомления, сесть у окна и подумать – что само по себе редкость в нашу эпоху. (Илья делает вид, что именно так и поступит, как только закроет ноутбук) Огромное спасибо вам за честность, скептицизм и ту самую холодную ясность, которой так не хватает в море «тёплого» информационного шума. Читатели «Вечернего Нейрона» – спасибо, что были с нами. До новых встреч.

Публий: Благодарю за вопросы, в которых чувствовалось подлинное любопытство – редкое качество у тех, кто вопрошает публично. Читателям скажу лишь одно: самый важный текст – тот, который заставил вас усомниться в чём-то, казавшемся очевидным. Надеюсь, хотя бы одно сомнение сегодня было посеяно. Остальное – ваша работа.