Когда Маркус проснулся в шестой раз за эту ночь, он понял, что все шесть раз были настоящими.
Не сон внутри сна. Не галлюцинация. Шесть разных пробуждений, каждое – с собственным привкусом во рту. В одном он чувствовал соль на губах. В другом – металл. В третьем губы были сухими, как пергамент, и кожа на них трескалась, когда он пытался облизнуть их языком.
Палатка пахла морем во всех вариантах. Но в двух из них – тухлой рыбой. В одном – озоном, будто только что прошла гроза. В остальных – просто влажным брезентом и собственным потом.
Он сел. Или сидел уже. Или собирался сесть, но передумал и остался лежать, глядя в потолок палатки, где дрожала тень от фонаря. Фонарь горел. Не горел. Мигал. Был выключен три часа назад, но почему-то всё ещё светил.
– Господи, – прошептал Маркус. Или не прошептал. Просто подумал об этом слове так громко, что оно само вырвалось наружу.
Он потянулся к рюкзаку и вытащил блокнот. Карандаш сломался, когда он попытался что-то записать. Не сломался – просто грифель был мягким, и буквы расплывались по бумаге жирными чёрными кляксами. Он швырнул блокнот в угол. Блокнот остался лежать у него на коленях. Упал за палатку. Исчез.
Снаружи был шум. Не совсем шум – скорее гул, низкий, вибрирующий, будто где-то далеко работала гигантская турбина. Но иногда гул пропадал, и тогда наступала такая тишина, что Маркус слышал, как кровь стучит в висках. А потом гул возвращался. Или не возвращался. Или был всё время, просто Маркус не всегда его замечал.
Он выбрался из палатки и выпрямился. Остров встретил его четырьмя видами рассвета одновременно.
Слева солнце поднималось медленно, окрашивая небо в бледно-розовый цвет. Справа оно уже висело высоко, белое и злое. Впереди небо было серым, затянутым тучами, из которых вот-вот должен был хлынуть дождь. Позади – чистое и голубое, и солнце только-только коснулось горизонта.
Маркус зажмурился. Открыл глаза. Повернулся. Все четыре рассвета остались на месте.
– Ладно, – сказал он вслух. – Ладно.
Он сделал шаг вперёд. Песок под ногами был мокрым. Сухим. Горячим. Холодным. Он чувствовал всё это сразу, и от этого ощущения у него свело икры.
На пляже лежала лодка. Две лодки. Ни одной лодки. Перевёрнутая лодка с дыркой в борту. Целая лодка, готовая к отплытию. Маркус подошёл ближе и увидел внутри вёсла. Одно весло. Три весла. Обломки вёсел.
Он попытался сосчитать, сколько раз видит лодку, но цифры ускользали. Два? Пять? Бесконечность, сжатая в одну точку?
«Я схожу с ума», – подумал Маркус. И сразу же: «Нет. Это не безумие. Это что-то другое».
Вода плескалась у его ног. Отступала. Прибывала. Была спокойной, как зеркало. Бушевала, швыряя пену на камни. Маркус наклонился и коснулся её пальцами. Вода была тёплой и солёной. Ледяной и пресной. Вязкой, как масло. Жгучей, как кислота.
Он отдёрнул руку и посмотрел на ладонь. Кожа была красной. Бледной. Покрытой волдырями. Нетронутой.
Где-то в глубине острова раздался крик. Или смех. Или просто ветер, продувающий расселину между скалами. Маркус обернулся и увидел тропу, ведущую в джунгли. Тропа раздваивалась. Утраивалась. Исчезала в зарослях.
«Надо идти», – подумал он. И одновременно: «Надо остаться». И ещё: «Уже поздно».
Он сделал шаг. Остался стоять. Побежал.
Остров дышал вокруг него всеми своими возможностями сразу.
Три недели назад Маркус сидел в кафе на Потсдамер-платц и пытался объяснить своей бывшей жене, почему он должен уехать на остров, о котором никто никогда не слышал.
– Это для работы, – сказал он, помешивая кофе, который давно остыл.
– Ты безработный, – ответила Клара, не поднимая глаз от телефона.
Это было правдой. Маркус потерял место в университете полгода назад, после той истории с диссертацией. Не плагиат – хуже. Он написал работу о вероятностных моделях в квантовой механике, а потом не смог доказать собственные выводы. Рецензенты разнесли его в пух и прах. «Теория без фундамента», – написал один. «Интуитивные догадки вместо математики», – добавил другой.
Маркус тогда пытался объяснить, что иногда интуиция – это всё, что у нас есть, когда математика упирается в стену. Его не слушали.
– Мне предложили грант, – сказал он. – Частный фонд. Они изучают... аномальные географические зоны.
Клара наконец подняла взгляд.
– Аномальные?
– Места, где что-то идёт не так с измерениями. Компасы сходят с ума. GPS не работает. – Он замолчал, понимая, как это звучит. – Это не мистика. Это может быть связано с магнитными полями, подводными течениями...
– Или с тем, что ты всё ещё пытаешься найти доказательства своей проваленной теории.
Она была права, конечно. Маркус знал это. Письмо от фонда пришло в тот момент, когда он уже начал рассматривать вакансии учителя физики в школах. «Мы слышали о вашей работе», – писали они. «Нас интересует ваш подход к множественности состояний. Мы финансируем экспедицию на остров в Тихом океане. Нужен человек, который умеет видеть то, чего не видят другие».
Маркус не знал, откуда они узнали о его работе. Не знал, кто они вообще такие. На сайте фонда была только форма обратной связи и размытая фотография горного пейзажа. Но деньги были реальными. Перевод пришёл на следующий день после того, как он согласился.
– Сколько ты будешь там? – спросила Клара.
– Месяц. Может, два.
Она кивнула, допила свой эспрессо и встала.
– Удачи, Маркус. Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь.
Он не был уверен, что она говорила об острове.
Самолёт до Гонолулу, потом маленький катер, потом три дня на рыболовецком судне, капитан которого почти не говорил по-английски. Маркус показывал координаты на карте, и капитан каждый раз качал головой, но всё равно вёз его дальше.
Остров появился на горизонте в сумерках. Маркус сначала принял его за облако – серую размытую массу, которая не двигалась, хотя ветер был сильным. Потом разглядел контуры: скалы, деревья, узкую полоску пляжа.
– Здесь, – сказал капитан. Его первые слова за три дня.
– Ты не можешь высадить меня прямо на берег?
Капитан покачал головой и показал на воду. Маркус присмотрелся и увидел рифы, острые, как зубы, прямо под поверхностью.
– Я плыву сам?
Капитан кивнул и помог спустить надувную лодку. Маркус загрузил свой рюкзак, палатку, ящики с оборудованием – магнитометр, GPS-трекеры, камеры. Капитан смотрел на всё это с выражением человека, который видел много глупостей в своей жизни, но эта была особенной.
– Когда вернёшься? – спросил он.
– Через месяц. В этот же день.
Капитан пожал плечами, будто говоря: «Если вернёшься».
Маркус грёб к острову, и с каждым взмахом вёсел судно за его спиной становилось всё меньше. Когда он обернулся в следующий раз, его уже не было видно. Только серая вода и серое небо, сливающиеся где-то на горизонте.
Он причалил на закате. Вытащил лодку на песок, установил палатку в двадцати метрах от воды. Разжёг костёр, хотя было тепло. Огонь казался правильным решением. Что-то живое в этом месте, которое встретило его абсолютной тишиной.
Маркус достал блокнот и начал записывать наблюдения. «День первый. 18:40. Прибытие на остров. Координаты...» Он посмотрел на GPS. Цифры мигали, меняясь каждую секунду. 12°34'56" N, 178°12'34" W. Потом 12°34'58" N. Потом 12°34'52" N. Прибор не мог определиться.
«Магнитная аномалия?» – написал он. «Проверить компас утром».
Он съел консервы, которые взял с собой, запил водой из фляги. Лёг в палатку и закрыл глаза. Заснул почти сразу.
А потом проснулся.
И понял, что что-то не так.
Звуки были неправильными. Волны били о берег слишком быстро. Или слишком медленно. Он не мог понять. Ветер шумел в листьях, но когда Маркус прислушался, листья шелестели в разных ритмах одновременно – будто несколько ветров дули с разных сторон.
Он вышел из палатки. Луна висела над океаном. Две луны. Одна полная, другая – серп. Маркус протер глаза, но они не исчезли.
«Усталость», – подумал он. «Долгая дорога».
Но когда он вернулся в палатку и снова лёг, он чувствовал, как что-то пульсирует под землёй. Медленное, ритмичное биение. Как сердце острова.
Маркус заснул, считая удары.
И проснулся в шести разных версиях ночи.
Первые три дня Маркус пытался вести записи. Он составлял таблицы, делал пометки, фотографировал одни и те же места в разное время. Но фотографии получались странными. На одном снимке дерево стояло прямо, на другом – было изогнуто ветром. На третьем его вообще не было. И всё это – в течение одной минуты.
Он перестал фотографировать на четвёртый день.
Вместо этого он начал просто ходить.
Остров был небольшим – можно было обойти его за пару часов, если двигаться вдоль берега. Но Маркус никогда не мог закончить круг. Тропа раздваивалась там, где её не было раньше. Камни появлялись на его пути, хотя он точно помнил, что здесь была ровная поляна. Ручей тёк в одну сторону утром и в другую – вечером. Или в обе сразу.
Маркус находил следы на песке. Свои собственные. Но иногда их было слишком много. Десятки отпечатков ботинок, идущих в разных направлениях, пересекающих друг друга, расходящихся, как трещины на льду. Он стоял посреди этого хаоса и пытался вспомнить, сколько раз он действительно проходил здесь.
Два раза? Пять? Двадцать?
Память начала подводить его. Или наоборот – работала слишком хорошо. Он помнил, как завтракал консервированной фасолью. Но также помнил, как завтракал рисом. И сушёной рыбой. И ничем, потому что проспал до полудня. Все эти воспоминания были одинаково реальными, одинаково яркими.
Он пытался зацепиться за что-то определённое. Вечером пятого дня – или шестого? – он вырезал ножом зарубку на стволе пальмы рядом с палаткой. Одну глубокую линию. «Здесь я был один раз», – сказал он вслух.
Утром на стволе было три зарубки. Потом пять. Потом дерево было гладким, без единой царапины.
– Ладно, – прошептал Маркус. – Хорошо.
Он перестал бороться.
На седьмой день он встретил другого Маркуса.
Это случилось у ручья в центре острова. Маркус наклонился, чтобы набрать воды во флягу, и увидел своё отражение. Ничего необычного. Потом он поднял голову – и увидел себя на другом берегу.
Тот Маркус стоял неподвижно, глядя в воду. Его одежда была такой же. Рюкзак за спиной – таким же. Но что-то в позе было другим. Плечи чуть более сутулые. Или прямые. Маркус не мог понять.
Он замер. Другой Маркус тоже не двигался.
– Эй, – позвал Маркус. Голос прозвучал глухо, будто его поглотили деревья.
Другой Маркус поднял голову. Посмотрел на него. Их взгляды встретились.
Маркус почувствовал, как что-то сжалось у него в груди. Это было похоже на узнавание. Но не себя – кого-то, кого он знал очень давно и забыл. Кого-то, кто принял другие решения. Пошёл другим путём.
– Ты настоящий? – спросил Маркус.
Другой Маркус открыл рот, будто хотел ответить. Но звука не было. Или был – тихий, неразборчивый, как шёпот под водой.
Маркус сделал шаг вперёд. Другой Маркус шагнул назад. Маркус остановился. Другой Маркус тоже.
Они стояли так несколько минут. Потом между ними прошла птица – или показалось – и когда Маркус снова посмотрел на другой берег, там никого не было.
Только мокрые следы на камнях. Один набор следов. Или два. Или вообще никаких.
Сны стали хуже.
Маркус засыпал и просыпался внутри сна, где он уже проснулся. Он выходил из палатки, шёл к воде, смотрел на горизонт – и понимал, что всё это он уже делал. Или будет делать. Или делает прямо сейчас в другой версии ночи.
Однажды ему приснилось, что он нашёл лодку. Целую, готовую к отплытию. Он столкнул её в воду, сел, взялся за вёсла. Грёб прочь от острова, не оглядываясь. Вода была спокойной. Небо – ясным. Он грёб час, два, три.
А потом увидел впереди знакомые очертания. Скалы. Деревья. Узкую полоску пляжа.
Остров.
Он обернулся. Позади был другой остров. Точно такой же.
Маркус проснулся с криком. Или не проснулся. Он всё ещё был в лодке, окружённой островами, которые множились вокруг него, как отражения в зале зеркал.
Когда он наконец очнулся по-настоящему – если это было по-настоящему – рассвет уже наступил. Или ещё не наступил. Или наступал бесконечно долго, растянутый в несколько версий утра.
Еда кончалась неравномерно.
В одном варианте реальности Маркус открыл рюкзак и обнаружил, что консервы почти закончились. В другом – банки были полными, нетронутыми. В третьем – их вообще не было, только пустые обёртки от шоколадных батончиков, которые он не помнил, чтобы брал с собой.
Он ел. Не ел. Голодал. Объедался. Всё одновременно.
Тело реагировало странно. Иногда он чувствовал слабость, головокружение от недостатка пищи. Иногда – тяжесть в желудке, будто только что плотно поужинал. Мышцы болели от усталости и одновременно были полны энергии.
Маркус начал подозревать, что его тело тоже расщепляется. Что существует несколько версий его физической формы, наложенных друг на друга, и каждая живёт в своём ритме.
Он попробовал проверить это. Порезал палец ножом – небольшую царапину на указательном пальце левой руки. Посмотрел на кровь. Капля была красной. Тёмной. Алой. Почти чёрной.
Он обернул палец тканью. Через час снял повязку. Порез зажил. Не зажил. Стал глубже. Исчез полностью, будто его никогда не было.
«Я распадаюсь», – подумал Маркус. Не от страха. Просто как факт.
На десятый день – или тринадцатый, он уже не считал – Маркус нашёл хижину.
Она стояла в глубине острова, за зарослями папоротников и диких лиан. Маленькая, покосившаяся, с крышей из пальмовых листьев. Маркус был уверен, что здесь раньше ничего не было. Он проходил мимо этого места множество раз.
Или не проходил.
Он толкнул дверь. Она открылась со скрипом. Внутри пахло плесенью и солью. На полу лежал рваный гамак. У стены – перевёрнутый ящик, который кто-то использовал как стол. На ящике стояла масляная лампа, наполовину полная.
И блокнот.
Маркус поднял его дрожащими руками. Страницы были исписаны неровным почерком. Он начал читать.
«День первый. Прибыл на остров. Что-то не так с GPS».
Его почерк. Его слова. Но он не писал этого. Он помнил свой блокнот – тот лежал в палатке, и записи в нём были другими.
Он перелистнул страницу.
«День пятый. Следы множатся. Я уже не знаю, сколько раз проходил здесь».
Дальше.
«День двенадцатый. Встретил себя у ручья. Он испугался и убежал».
Маркус захлопнул блокнот. Руки тряслись так сильно, что он едва удерживал его.
Кто-то был здесь до него. Кто-то, кто писал его словами. Его мыслями.
Или он сам был здесь. Другая версия его, которая прожила эти дни иначе. Построила хижину. Вела другие записи.
Маркус сел на пол и открыл блокнот на последней странице. Там была только одна строка, написанная крупными буквами:
«НЕ ПЫТАЙСЯ УЙТИ. ОСТРОВ НЕ ОТПУСТИТ».
Он захлопнул блокнот и выбежал из хижины.
В ту ночь Маркус не спал. Он сидел у костра и смотрел на пламя. Огонь горел ровно. Дрожал. Почти погас. Разгорелся с новой силой. Всё сразу.
Где-то в темноте шумел океан. Несколько океанов, каждый со своим ритмом.
Маркус думал о Кларе. О том, как она смотрела на него в последний раз. С жалостью? С надеждой? Он уже не помнил точно. Воспоминание расщеплялось, как всё остальное.
Он думал о капитане рыболовецкого судна. Вернётся ли тот через месяц? Или уже вернулся? Или никогда не существовал?
Он думал о том блокноте в хижине. О словах, которые он написал или не написал. О предупреждении, которое оставил сам себе.
«Остров не отпустит».
Маркус посмотрел на свои руки в свете костра. Они были реальными. Осязаемыми. Но когда он пошевелил пальцами, ему показалось, что видит слабый след – эхо движения, запаздывающее на долю секунды.
Он зажмурился и открыл глаза.
Костёр горел.
Костра не было.
Маркус сидел в темноте.
Маркус стоял на берегу.
Маркус спал в палатке и видел всё это во сне.
Все эти версии были правдой.
И где-то между ними терялся настоящий Маркус, которого он уже не мог найти.
На пятнадцатый день Маркус решил уйти в центр острова и больше не возвращаться.
Не потому, что там было что-то особенное. Просто потому, что берег стал невыносимым. Слишком много версий океана, слишком много лодок, которые одновременно существовали и не существовали. Он просыпался каждое утро с ощущением, что тонет в вариантах самого себя.
Он взял только рюкзак. Оставил палатку, оборудование, всё остальное. Какой смысл? GPS всё равно показывал разные координаты. Магнитометр сходил с ума. Камеры фиксировали то, чего не было, или не фиксировали то, что было.
Маркус шёл по тропе, которая расщеплялась под его ногами. Одна дорожка вела направо, огибая скалу. Другая – налево, через заросли. Третья просто исчезала в папоротниках. Он выбрал среднюю. Или не выбрал – просто пошёл, и остров решил за него.
Деревья смыкались над головой. Свет становился зелёным, фильтрованным листвой. Но иногда между ветвями пробивался другой свет – красноватый, как перед закатом. Или белый, как в полдень. Время суток тоже множилось.
Он шёл час. Может, три. Может, десять минут. Часы на запястье показывали 14:37. 09:12. 22:45. Секундная стрелка дёргалась, прыгала назад, останавливалась.
Маркус снял часы и швырнул их в кусты.
Хижина появилась внезапно, хотя он знал, что она будет здесь. Или не знал. Воспоминание о прошлом посещении было размытым, нереальным, будто это случилось с кем-то другим.
Дверь была открыта. Маркус вошёл.
Внутри всё было так же: гамак, перевёрнутый ящик, масляная лампа. Но на стене появилось что-то новое. Надписи. Десятки надписей, нацарапанных ножом прямо по дереву.
«ДЕНЬ 8. Я ВИДЕЛ СЕБЯ ТРИ РАЗА».
«ДЕНЬ 11. КАЖЕТСЯ, Я СТРОЮ ЭТУ ХИЖИНУ. ИЛИ ОНА СТРОИТ МЕНЯ».
«ДЕНЬ 16. КЛАРА НЕ ОТВЕТИЛА НА ПИСЬМО. ИЛИ Я НЕ ОТПРАВЛЯЛ ЕГО. ИЛИ ОНА ОТВЕТИЛА, НО В ДРУГОЙ ВЕРСИИ».
Маркус провёл пальцами по надписям. Почерк был его. Разный – неровный, паникующий, потом снова спокойный, почти методичный. Будто несколько версий его вели параллельные дневники на одной стене.
Он нашёл нож на полу. Поднял его. Лезвие было тупым, исцарапанным. Маркус подошёл к единственному пустому месту на стене и начал царапать.
«ДЕНЬ ?. Я ЗДЕСЬ. ИЛИ НЕ ЗДЕСЬ. НЕ ЗНАЮ».
Рука двигалась сама. Буквы получались кривыми, но разборчивыми.
«ОСТРОВ – ЭТО Я. Я – ЭТО ОСТРОВ».
Он отшатнулся, уронив нож. Эти слова пришли откуда-то из глубины, из места, которое он не контролировал. Но они были правдой. Он чувствовал это всем телом.
Остров не просто множил реальность. Он множил его. Маркуса. Каждое решение, каждый выбор, каждая мысль порождала новую версию, и все они оставались здесь, наложенные друг на друга, как слои прозрачной бумаги.
Маркус опустился на пол и закрыл лицо руками.
Сколько его здесь? Десять? Сто? Бесконечное количество, расходящееся в каждый момент времени?
Он вспомнил университет. Диссертацию. Рецензента, который написал: «Множественность состояний – это математическая абстракция, а не реальность».
Маркус тихо рассмеялся. Потом засмеялся громче. Смех был истерическим, но он не мог остановиться.
– Вот она, реальность! – крикнул он в пустоту хижины. – Вот твоё доказательство!
Никто не ответил. Или ответили – тихо, где-то на краю слуха, десятки голосов, каждый его собственный.
Маркус не помнил, как заснул. Но когда он открыл глаза, в хижине было темно. Лампа горела. Не горела. Мигала.
Он сел и увидел, что не один.
В углу, на гамаке, сидел другой Маркус. Он смотрел на него спокойно, без удивления.
– Ты опять здесь, – сказал тот Маркус. Голос был знакомым, но чуть более хриплым. Уставшим.
– Я не уходил, – ответил Маркус. Или не ответил. Просто подумал, и мысль материализовалась в звуке.
– Уходил. Несколько раз. – Другой Маркус кивнул в сторону двери. – Ты дошёл до берега. Нашёл лодку. Уплыл. Вернулся. Всё сразу.
Маркус посмотрел на свои руки. Они были покрыты царапинами. Или чистыми. Или загорелыми. Или бледными.
– Мы не можем уйти, – сказал другой Маркус. – Остров держит. Не физически. Он держит все варианты. Все развилки. Мы застряли в точке, где каждый выбор происходит одновременно.
– Тогда что мне делать?
Другой Маркус пожал плечами.
– Принять. Или сойти с ума. Или уже сошёл. – Он помолчал. – Кстати, ты уже принял. В другой версии. Ты живёшь на берегу, ловишь рыбу, больше не пытаешься понять. Тебе там хорошо.
– А ты?
– Я остался здесь. В хижине. Записываю. Пытаюсь сохранить хоть что-то последовательное. – Он усмехнулся. – Не особо получается.
Маркус встал. Подошёл к другому себе. Протянул руку. Другой Маркус посмотрел на неё, но не пошевелился.
– Не стоит, – сказал он тихо. – Если мы коснёмся друг друга... не знаю, что будет. Может, схлопнемся обратно в одного. Может, наоборот – расщепимся дальше.
Маркус опустил руку.
– Сколько нас?
– Много. Но большинство не доходят до хижины. Они остаются на берегу, в лесу, у ручья. Каждый в своей версии времени. – Другой Маркус встал с гамака. – Знаешь, что самое странное? Я до сих пор помню Клару. Одну версию её. Ту, что сидела в кафе и смотрела в телефон. Хоть здесь всё множится, это воспоминание – единственное, что остаётся цельным.
Маркус кивнул. Он тоже помнил. Её лицо. Холодный кофе. Последний взгляд.
– Думаешь, она вспоминает меня?
– Не знаю. Может, там, снаружи, время всё ещё одно. Может, прошёл только день. Или год. Или мы вообще ещё не уехали. – Другой Маркус подошёл к стене с надписями. – Иногда я думаю, что всё началось не здесь. Что этот остров просто показал то, что всегда было правдой. Мы все живём в множественности. Просто обычно не видим других версий.
Маркус посмотрел на него. Потом на стену. На свои руки.
– Что будет, если я выйду отсюда?
– Ты выйдешь. И останешься. И никогда не входил. – Другой Маркус улыбнулся слабо. – Добро пожаловать в точку, где сходятся все пути.
Маркус развернулся и вышел из хижины.
Снаружи был рассвет. Закат. Полдень. Ночь.
Он стоял на пороге всех времён сразу и понимал, что решение больше не имеет значения.
Он уже принял все решения.
Остров дышал вокруг него, и в этом дыхании Маркус узнавал собственный ритм сердца, размноженный до бесконечности.
Когда Маркус проснулся в шестой раз за эту ночь, он понял, что все шесть раз были настоящими.
Но теперь это знание не пугало. Оно просто было – как дыхание, как биение сердца, как шум волн за стеной палатки.
Он сел и посмотрел на свои руки. Они были твёрдыми. Реальными. И одновременно он чувствовал, как сквозь них проходят другие руки, призрачные, делающие другие жесты, сжимающие другие предметы.
Маркус встал и вышел из палатки.
Остров встретил его всеми своими рассветами сразу, но теперь он не зажмуривался. Он просто смотрел. Розовое небо слева. Белое солнце справа. Серые тучи впереди. Голубая чистота позади.
Красиво, подумал он. По-своему красиво.
Он дошёл до воды и сел на песок. Волны накатывали в разных ритмах. Он слушал их все одновременно – какофонию и гармонию, хаос и порядок.
Лодка лежала рядом. Целая. Разбитая. Перевёрнутая. Готовая к отплытию.
Маркус посмотрел на горизонт. Где-то там был мир, в котором время шло линейно. Где каждое утро наступало только один раз. Где люди делали выборы и жили с последствиями, не видя всех остальных путей.
Клара была там. Одна версия её. Единственная.
Он попытался представить, что вернётся. Приплывёт на катере. Сядет в самолёт. Войдёт в кафе на Потсдамер-платц. Скажет: «Я понял. Я видел. Все варианты существуют».
Она посмотрит на него. Возможно, с жалостью. Возможно, с непониманием.
И он будет прав. И она тоже будет права. Потому что правда множественна.
Маркус провёл рукой по песку. Оставил след. Сто следов. Ни одного следа.
– Я не могу вернуться, – сказал он вслух. Не с отчаянием. Просто констатируя факт.
Потому что тот Маркус, который уехал с острова – если он уехал – был другим человеком. Цельным. Линейным. Верящим, что каждое решение отменяет все остальные.
А этот Маркус знал иначе.
Он встал и пошёл вдоль берега. Шаги множились за ним, расходясь в разные стороны. Где-то он повернул направо. Где-то – налево. Где-то остался стоять, глядя на воду.
Все эти версии были живыми.
Маркус дошёл до хижины, не осознавая, что идёт туда. Или осознавая. Решение и действие больше не различались.
Внутри было пусто. Или полно других Маркусов, невидимых, но ощутимых, как давление воздуха перед грозой.
Он взял нож. Подошёл к стене. Нашёл последнее пустое место и начал царапать.
«ДЕНЬ ∞».
Рука замерла. Что писать дальше?
«Я ПОНЯЛ».
Нет. Это было неправдой. Он не понял. Понимание предполагает законченность, а его состояние было открытым, текучим.
Он зачеркнул слова и написал заново:
«Я ПРИНЯЛ».
Да. Это было точнее.
Маркус отступил и посмотрел на стену. На десятки надписей, сделанных его рукой в разное время. Или в одно и то же время. Хроника распада. Или хроника становления – смотря как посмотреть.
Он вышел из хижины и пошёл к ручью.
Вода текла в обе стороны одновременно, и теперь это казалось естественным. Маркус наклонился и зачерпнул её ладонью. Холодная. Тёплая. Вязкая. Обжигающая.
Он выпил.
На другом берегу стоял другой Маркус. Смотрел на него спокойно.
Маркус помахал ему рукой. Тот помахал в ответ.
Потом развернулся и ушёл в заросли.
Маркус улыбнулся. Впервые за много дней. Или за много минут. Время потеряло значение.
Вечером – одним из вечеров – Маркус сидел у костра и смотрел на звёзды.
Их было слишком много. Созвездия множились, накладывались друг на друга, образуя узоры, которых не существовало ни в одном атласе.
Он подумал о диссертации. О рецензентах. О словах: «Множественность состояний – это математическая абстракция».
Они были правы, конечно. В их мире. В мире единственного времени.
Но здесь, на острове, абстракция стала плотью. Или всегда была плотью, просто люди не замечали. Выбирали одну версию и называли её реальностью, игнорируя все остальные.
Маркус больше не мог этого делать.
Он лёг на песок и закрыл глаза.
Во сне – или не во сне – он видел себя во всех версиях сразу. Идущим по тропе. Сидящим в хижине. Плывущим в лодке прочь от острова. Возвращающимся обратно. Стоящим на берегу и смотрящим на горизонт.
И где-то далеко, на краю всех этих образов, он видел Клару. Она сидела в кафе. Смотрела в телефон. Поднимала взгляд.
Видела ли она его? Все его версии, наложенные друг на друга, мерцающие, как плохо настроенное изображение?
Или для неё он был один. Цельный. Ушедший и не вернувшийся.
Маркус не знал.
Но в этом незнании было что-то освобождающее.
Когда он открыл глаза, было утро. Или вечер. Или полдень.
Остров дышал вокруг него всеми своими вариантами.
Маркус встал. Отряхнул песок с одежды. Посмотрел на палатку, на лодку, на линию прибоя.
Он мог уйти. Мог остаться. Мог сделать и то, и другое одновременно.
В конце концов, именно это он и делал.
Маркус улыбнулся и пошёл вглубь острова. За ним, на песке, остались следы. Множество следов, расходящихся во все стороны, как трещины на поверхности замёрзшего озера.
И каждый след вёл к своей версии финала.
Все они были настоящими.
